Ковалевская, как ему показалось, покраснела, вскинула глаза и ответила с удивительным спокойствием:

— Прислал одно письмо из Москвы и замолчал. Как в воду канул.

На Мишку похоже. Он с большей охотой на любое задание идет, чем за перо берется.

— Так, значит, больше и не пишет? — чтобы поддержать разговор, вновь не то спросил, не то сказал Чигарев.

Ковалевская ещё ниже опустила голову. Чувствовалось, что разговор ей неприятен.

Везёт Мишке! С Ольгой, допустим, понятно: врезалась, как говорится, по самые уши. А матросы-то что? Только услышали его фамилию — сразу затихли разговоры в соседнем купе. А вон Крамарев свесил голову с третьей полки, ждет терпеливо, не сжалится ли Ольга, не скажет ли, где и что делает Норкин.

У Чигарева пропала всякая охота разговаривать. Он прислонился плечом к стенке вагона, прижался лбом к холодному стеклу. За окном снежная пустыня. Словно в саван облачилась земля.

Ну, скажите, почему так получается, а? Почти три месяца нет здесь Норкина, а его все ещё помнят. За что так любят его? Он ни перед кем не заискивал, никому не делал скидок на личную дружбу или на боевые заслуги. Порой бывал он даже излишне строг, придирчив. А вот его вспоминают, тепло отзываются о нем. Не позже чем вчера Чигарев слышал, как Крамарев говорил обступившим его матросам:

— У прежнего комдива шарики в голове бегали. Го-лованчик, одним словом.

У Норкина они с удовольствием выполняли любое де-ло. У Чигарева они только служат. Михаил умел подойти ко всем, он и пошутит по-товарищески, но всегда все чувствовали какую-то невидимую грань, переступить которую смелости никто не мог набраться.

И Чигарева матросы слушались и оказывали ему знаки почтения, но все это было не то.

— Вы не заняты, Владимир Петрович? — спросил Гридин.

Чигарев вздрогнул и поспешно ответил: