Мимо развалин станций и корявых от пуль и осколков печных труб проходили на фронт эшелоны.

На катере Мараговского не слышно ни обычных песен, ни шуток, ни дробного перестука костяшек домино. Все книги прочитаны, дела переделаны, и матросы молча лежат на рундуках. Лишь изредка поднимется матрос, подбросит в печку несколько чурок и снова ляжет, прислушиваясь к гневному гудению огня, к вою метели и к надоевшему перестуку колес.

Мараговский забился в самый дальний и темный угол кубрика. Глаза его закрыты. Веки вздрагивают. Думал он, что легче ему станет, когда повернет к дому, пойдет на помощь неньке своей Украине. А вышло наоборот. С каждым часом, с каждой минутой все ближе и ближе она, и все острее и мучительнее душевная боль. Кто ждет, кто встретит тебя там, Даня Мараговский? Кого обрадуешь ты своим приходом?.. Никто не встретит. Никто не обрадуется… Нет больше маленького черноглазого Митьки… Не свернется он теплым калачиком у тебя на руках, не раздвинет тонкими пальчиками твои зажмуренные веки и не крикнет радостно:

— Мама, а папа смотрит! Видишь, у него в глазу щёлочка!..

Маратовский судорожно всхлипнул, заскрипел зубами и закрыл лицо полой шинели. Матросы зашевелились на своих рундуках. Переглянулись Копылов с Жилиным, приподнялись и сели.

— И вот был у меня, братцы, такой любовный инцидент, — с напускной веселостью начал Хлебников и заскреб пальцами остриженный затылок, не зная, что соврать дальше.

— Иди ты со своим инцидентом знаешь куда? — злобно сказал Копылов, помолчал немного и начал: — Главный… А, главный… Я тебя учить не собираюсь. Не дорос я ещё до этого… Помнишь, в прошлом году ты как-то сказал, что меня эта война не зацепила?.. Может, ты и забыл, а я помню… Душу ты нам рвешь своим молчанием! Понимаешь?