— Всякие есть.

— А живут не голодно?

— Нет. Сытно живут.

В смежной комнате зашуршало, пискнуло. Кирилловна поднялась и пошла.

«Котят завели, что ли?»

В приоткрытую дверь Алексей увидел очень знакомый столик под кружевной салфеткой. На нем — ваза с бумажными цветками, пузырьки и коробки. Овальное щербленое зеркало. В раму воткнута фотокарточка.

Сразу в груди и горле потеплело. Алексей для верности пригляделся острее, но и без того все ясно: его портрет. Присланный первым письмом — погоны еще без ефрейторской лычки.

Лицо смугло и светлоглазо. Узкий, отчеркнутый складкой подбородок, щеки, приникшие к челюсти. Жесткие вихры…

Алексей вынул гребенку и стал причесываться.

Тут снова зашла Кирилловна, увидела и спросила:

— А что, солдатам нынче зачесов не состригают?

— Разрешается.

Старуха поверх очков рассмотрела Алексеев зачес.

— Красивше, конечно, — то ли одобрила она, то ли осудила. — Никакую немку там себе не завел?

— Нет…

От такого подозрения щеки Алексея потемнели. И он добавил:

— За такое — трибунал. Там строго.

— Ну и хорошо, когда строгость! — осердясь вдруг, загремела кочергой в печи Кирилловна.

В соседней комнате опять зашевелилось и запищало. Старуха швырнула кочергу, пошла туда.

«Не в духе, значит».

На крыльце застучали каблуки. Визгнула дверь. И вошла Татьяна.

Таня.

Первый шаг: она как будто рванулась к нему. От сияния расширились большущие зеленые глаза. Встрепенулись по-птичьи руки с расставленными пальцами.

— Алеша…

Второй шаг был короток, от ноги к ноге — и запнулась. Руки отпрянули, сробев. Резкие борозды пошли над бровями, и потухли глаза.

Алексей встал, уронив фуражку, ожидая третьего шага.

А третий Танин шаг был спокоен и тверд. Глаза уже прямо, с дружеской лаской смотрели в его глаза. Протянулась рука…