— Алеша, я тоже хочу, чтобы ты уехал. Даже не советую — прошу…

— Мешать буду? — зло скрежетнул зубами Алексей

Таня открыла рот — ответить, но раздумала и только вяло махнула рукой: мол, разве иное услышишь?

Деннов, ощущая в пальцах мелкую, вырвавшуюся только сейчac, поганую дрожь, почувствовал, что, если она, Татьяна, заплачет, он может ударить ее…

Но Таня не заплакала. Она открыто смотрела на него. И уже упрямо повторила:

— Ты уезжай. Прошу.

Алексея почему-то обрадовало это ее смелое упорство. Ведь такой он ее и знал, еще девчонкой. Настойчивой, смелой и правой даже тогда, когда не права. Большая потеря — потерять такую.

А может быть, Татьяна… все-таки вместе?

Похоже, будто она знала, что он так скажет. Но ответила, не колеблясь:

— Нет. Ни к чему. Ничего не поправишь, Алешка… Езжай один. У тебя — все впереди

«Потерять. Потерять такую — вот что впереди… Или уже позади?» — соображал Алексей, часто глотая дым папиросы.

— И еще, — сказала она. — Чтобы все было ясно между нами. Только ты, ради бога, не засмейся… Я тебя одного любила. И люблю. И буду. Слышишь?

Они опять засияли и стали шире — большущие, светлые даже в темноте глаза.

Из-за угла выполз крутодугий, ворчливый трамвай без прицепа. Замер, будто споткнулся о стык. Нетерпеливо звякнул.

— До свиданья, Алеша…

Таня резко повернулась и побежала к вагону.

Алексей видел, как она успела вскочить на подножку, отвернулась, чтобы не смотреть, от окна, раскрыла сумочку и протянула кондукторше монету.

Набирая скорость, трамвай ушел.

Алексей Дешюв сосредоточенно докурил папиросу и швырнул окурок в воду.

2

Паспорт новенький. С гознаковским, денежным хрустом пролистываются страницы.

«Действителен… Гогот Борис Борисович… 1928-й… выдан… номер…» Фотокарточка владельца: гривка на лбу, глаза лучатся трогательной чистотой, выражают сыновнюю любовь к сотрудникам паспортного стола и вообще — к милиции.