— Хотите послушать один интересный случай? — сказал моряк, смотря на меня серьезно, на высоком лбу его собрались морщины. Толстяк, лежавший наверху, повернулся на спину, и рука его свалилась вниз. Моряк поднялся, терпеливо и туго подоткнул вокруг него одеяло. Теперь только клок бороды торчал из-под простыни и то опускался, то поднимался, похожий на язычок рыжего пламени.

Моряк подсел ко мне на скамейку, я подвинулся к стенке, и он уселся плотнее. К этому моменту его трубка выдохлась, и он закурил новую.

— Много курите, — сказал я.

— Верно, — кивнул он. — Бросать надо, да вот привык, трудновато… — И, помолчав, улыбнулся: — Друг у меня был один… Он был, так же как и я, техник по вооружению… Вы в авиации не служили?

— Нет, я артиллерист… Служил на форту.

— Ну вот, — улыбнулся он, — профессия у вас самая что ни на есть земная!… Дело это было в сорок первом году, летом. Гитлеровцы начали наступать на Лугу, а наши тыловые мастерские из Ораниенбаума, который много бомбили, стали переводить поближе к Шлиссельбургу. Возьми да и случись такое: я с моим товарищем, тоже техником, задержались по разным делам в городе, а эшелон в это время отправили. Поторопились. Воздушный налет ожидался… Такая вот получилась неприятная штука. Ну, по правде сказать, не знаю, как вы, а я не люблю в эшелонах ездить. Как в мышеловке себя чувствуешь, когда самолеты налетают.

— Особенно, если ночь лунная, — согласился я.

— Луну я просто ненавижу! Самые жестокие бомбежки пережил я в лунные ночи… Проклинал ее не раз… Ну вот, прибегаем мы на станцию, а там говорят: «Шпарьте, ребята, по шпалам, эшелон ваш уже сорок минут как ушел». А в этот момент, как назло, идут «юнкерсы», делают заход над станцией, начинают бомбить… И началось черт те что… Рванули мы в какую-то яму, залегли. А около меня тут рядом еще какой-то военный.