Увидев ее, я вдруг впервые понял, как сильно люблю. Если бы она не ставила меня так высоко, то я бы подошел к ней по-простому… и все бы рассказал. Но не решился. Боялся, что, узнав об обмане, порвет со мной, да и самой ей каково будет! «Сейчас она, — думал я, — любит смелого, сильного человека, тянется за ним, а тогда!… Все сразу у нее рухнет!… Так ведь и погибнуть можно!» Нет, я уехал — удрал, так сказать, на законном основании — и вернулся, когда полк уже улетел на фронт… А весной, после боев под Пулковом, ей присвоили звание Героя Советского Союза… Совсем мне стало трудно… И решил я поехать к ней в часть и прямо признаться во всем. Сказать, что я не тот, за кого себя выдал, но что я люблю ее больше, чем себя. — Сосед пососал потухшую трубку, зажег спичку, потом потушил ее и бросил в пепельницу, не закурив. — Поехал я к ней в часть, к Лисьему Носу. Командировку с большим трудом себе устроил… Ну, приехал… Как раз был нелетный день. Нашел я ее в блиндаже на берегу Финского залива. Она меня сразу и не узнала! Даже как-то отстранилась от меня. И глаза у нее потемнели. Я смотрю на нее: совсем другая стала. Похудела, морщинки вокруг глаз. Подпоясана туго. Держится уверенно. Много, вижу, изменилось в ее душе. И подумал я, что не надо мне было приезжать, что в ее воображении я был красивой мечтой, каким-то символом любви, долга, смелости, а тут!… Ну, сказал я ей все, во всем признался… И сказал ей, что люблю… Она выслушала меня как-то очень тихо и спокойно. Потом взяла меня за руку и сказала: «Спасибо вам, Коля, за все, за все то, что вы мне в жизни сделали. Да и сейчас, после вашего признания, вы мне не кажетесь хуже. Техник звена — это ведь тоже работа боевая… А вот любить я вас не могу, другой у меня есть человек — курсант-моряк. Он в Ленинграде остался. Теперь-то он тоже на фронте, а где не знаю!…»