Прядка волос, выгоревшая на солнцепеке, и теперь выбивалась из-под платка. Под комбинезоном угадывалась статная фигура. В бедрах узка, в плечах чуть широковата. Во всем ее облике есть одновременно что-то мальчишеское и очень женственное.

Девушка отвернулась — не понравилось, что ее так пристально и бесцеремонно разглядывают.

— Знакомьтесь, — сказал Борис. — Сестренка моя.

— А мы уже знакомы, — бойко перебил Токмаков, подходя ближе.

— Разве? — сухо спросила девушка. — У меня таких знакомых нет.

— Что ты, Маша! — Борис смущенно посмотрел на Токмакова. — Это же Константин Максимович, мой прораб. Я же тебе рассказывал…

— А я забыла. — Маша нехотя протянула руку. — Берестова.

Она насмешливо смотрела на Токмакова.

— Я представляла себе прораба другим.

— Лучше или хуже?

— Во всяком случае, более серьезным. И более солидным.

— Неужели не хватает солидности? — Токмаков провел ладонью по подбородку, словно разгладил несуществующую бороду. — Или прорабам запрещено пить воду из гидранта?

Маша, не отвечая, повернулась к Борису:

— Ты, кажется, в столовую собрался?

— Идем с нами, — обрадовался Борис.

— Обедать? — заколебалась Маша. — А меня пропустят?

— Почему же не пропустят? — поспешно откликнулся Токмаков. — Столовая открытая. И карточки у нас на домне давно отменены. Кроме того, как же не пропустить в столовую дочку знатного доменного мастера Берестова?!

— И сестру лебедчика! — подсказал Борис.

— Ты хотел сказать — сестру помощника лебедчика, — рассмеялась Маша. — Ну ладно, пойдем.

Токмаков и Борис шагали рядом с ней. Заговорили, конечно, о невыносимой жаре. Борис сообщил:

— Сегодня в тени тридцать четыре градуса. По Цельсию.