– Я забыл тебя предупредить, что газ, электричество и вода входят в квартирную плату.

– А телефон!

– Да, телефон. Десять центов за разговор. Как не поговорить – ну, немного, но хоть три раза в два дня!

– А кино? Я не могу без кино. Я могу без театра, но я не могу без кино. Это тридцать пять центов за билет.

– Днем дешевле.

– Да, но днем работа. Ну, что еще?

– Сигареты, – меланхолично сказал Пише, стряхивая пепел. – Такие, чтоб не задохнуться, – пятнадцать центов пачка. В неделю это доллар.

– Стирка! – крикнула Мицци. И тут же: – Чулки и всякую мелочь я буду стирать сама. А прочее не меньше, – да, при моей любви, чтоб постель была чистая, – не меньше двух-трех долларов в две недели.

– Итого?

– Подожди, – строго сказала Мицци, – а платье, а обувь, а шляпы?

– Боже мой! – вскрикнул Пише, схватившись за голову.

Для него этот разговор представлял интерес как начало изучения американской жизни.

Они быстро подсчитали. Обувь – три доллара пара. Платье – тоже три доллара, но это для обезьян. Восемь – не меньше. Пусть ее извинят, но здесь она не может экономить. Летнее пальто – считаем двадцать долларов. Зимнее – которое делается не на одну зиму, а только переделывается согласно требованиям моды – сорок долларов.

В общем вышло так:

– Уверяю тебя, что я смогу продвинуться на работе, – сказала Мицци.

Но Пише посоветовал ей не обольщаться. Как большинство женщин, по его словам, она могла рассчитывать только на среднее место, – достаточно усердная, чтоб не отставать, и достаточно бездарная, чтоб не опережать. Там, в России, – другое дело. Там, по словам Пише, сам социальный строй подымает женщину и делает ее равной мужчине.