— Хитер фриц, — с зябкой хрипотцой произнёс боец. — Видишь, под одним крестом четыре жильца… Довоевались.

И вдруг неожиданно отчаянным прыжком боец сбил женщину с ног и сам повалился рядом. Послышался сверлящий свист. Что-то звучно лопнуло, посыпались щепки, застучали комья мерзлой земли.

— Лежи, бабка. Головы не поднимай, еще будет! — шептал солдат побелевшими губами, прижимая женщину к земле.

В воздухе снова засверлило. На этот раз взрывы раздались дальше, и в облаках белой и красной пыли стала оседать и, оседая, рассыпаться одна из сохранившихся стен дворца.

Потом мины перестали падать. Пыль осела. Но все еще ощутительно пахло битой штукатуркой, жженой гребенкой и горькой гарью пожара. Солдат поднялся. Снял рукавицу и стал обтирать ею казенную часть винтовки, отсыревшую в снегу.

— А ты, бабка, брысь отсюда, чтоб духу твово туг не было! Он переждет минут десять и опять класть будет. Пока молчит, ты аллюром три креста…

Солдат оглянулся и смолк, выпучив глаза на собеседницу. Она уже поднялась на ноги. Шаль сбилась у нее с головы. Перед изумленным регулировщиком стояла женщина в расцвете лет, с круглым лицом, с четкими полукружьями темных бровей, задорно вздернутым носом и яркими припухлыми губами. Волосы, завязанные сзади тяжелым полурассыпавшимся узлом, были у нее русые, а глаза карие, и они, эти глаза, хотя и взволнованные только что пережитым, явно зная свою силу, глядели на солдата смело и как будто даже насмешливо.

— Извиняюсь за бабку, гражданочка, — сказал регулировщик, козыряя. — А между прочим, все-таки ступайте, ступайте отсюда. И быстро.

— А там как? — спросила женщина, показывая в сторону, откуда летели мины.

— Части наши, еще в обед туда прорвались. Потом и танки прошли. Но вот видите…

Над головой что-то странно прошуршало. Женщина вопросительно посмотрела на собеседника.