Когда улетели грачи, и у нашего павлина осталось уже полхвоста, и все на зиму кое-что припасли, к воротам нашей усадьбы в стоптанных сапогах и котомкой за плечами пришел новый обитатель нашего дома, Алпатов, с ним была старушка и два мальчика, тоже с котомками.

-- Не вы ли новый шкраб? -- спросили его.

-- Да, я школьный работник, и вот мой мандат на муэей.

Семью проводили в те уцелевшие от расхищения запечатанные комнаты с надписью "МУЗЕЙ УСАДЕБНОГО БЫТА".

Вы тут замерзнете,-- сказала Павлиниха.

Алпатов ответил:

-- Нет, бабушка, я не замерзну.

-- Ну, а насчет хлеба-то как же, батюшка?

-- Как-нибудь.

-- Да где же ты достанешь? Ведь тебе не понесут.

Не понесут, почему? Разве за начальство примут?

Павлиниха не так поняла:

-- Уважут,-- сказала она,-- очень просто, примут за начальство и уважут.

Тут же принялся Алпатов все вычищать, переставлять, выбрасывать лишнее, развешивать картины по-своему, то спустится вниз с топором, то поднимется вверх с вязанкой дров и с ведром воды, через неделю все присмотрелись к нему и внутри составленного мнения затаенно стал жить человек.

-- Симпатичный, кажется?

Очень уж черен, как медведь.

-- А глаза ясные и внимательные.

-- Глаза ничего, какой-то Алпатов, вы не слыхали, откуда он?

-- В Ямщине городовой стоял Алпатов, это не родственник ему?

-- Едва ли. И как он тут будет жить в холодище, ни поросенка нет, ни картошек, разутый, раздетый, ребята босые.

-- Ну, в музее оденутся, там еще много добра.

Конечно, оденутся, без этого теперь не проживешь.

Через месяц Музей усадебного быта открылся. В большом зале вышло очень торжественно, оттого что все лишнее было убрано и правильно были развешаны портреты с Петровской эпохи и до настоящего времени. О каждом выразительном лице был подобран текст из поэтов усадебного быта, из архивных материалов дома, но больше Алпатов сам сочинял всевозможное, смотря кто чем из гостей интересуется.