– Я хочу твои соображения слышать, – сказал Пронин, поворачиваясь к Виктору. – На мою помощь надежда плоха. Придется, брат, самому узелки распутывать.
Виктор насупился. Запах сирени положительно мешал сосредоточиться. Хорошо Пронину болеть!
– Знаете, – сказал Виктор, – у вас от цветов голова еще сильней разболится.
– Ладно-ладно, – отозвался Пронин. – Ты о деле говори, а не о цветах.
Виктор пожал плечами.
– Я думаю, что виноват Сливинский, – начал он, поворачиваясь спиною к цветам. – Он выполнил поручение, и от него решили избавиться. «Мавр сделал свое дело…»
– Что? – Пронин высунул голову из-под одеяла. – Ну, брат, этого я от тебя не ожидал. Провинциальная школа!
– Позвольте, – возразил Виктор. – Он не изобретатель, он только с боку припека, увязался с товарищем в Москву…
– Ну, знаешь, это и впрямь только Мавра или Агаша такое заключение могут сделать, – съязвил Пронин. – Уж если тебе затрепанные афоризмы полюбились, я тоже тебе напомню: aut bene, aut nihil – о мертвых говорят только хорошее…
Виктор обиделся.
– По мне, прохвост и после смерти прохвост.
– Да ты вдумайся, – возразил Пронин. – Если бы Сливинский хотел похитить чертежи, обязательно увязался бы с Зайцевым в управление. Прохвосты всегда заботятся о своем алиби. Он и до этого и после этого имел тысячи возможностей снять копию, и уж если и совершил бы кражу, обязательно подстроил бы так, чтобы произошла она в присутствии товарища, заставил бы Зайцева разделить с ним ответственность. Наоборот, он не поехал в управление только потому, что оказался хорошим и деликатным человеком. Сливинский не считал себя изобретателем и не хотел делить с Зайцевым славу. Так что об этом покойнике – или хорошее, или ничего.
Пронин не часто заступался за незнакомых людей, и это означало, что он очень тщательно продумал поведение Сливинского.
– Но кто же тогда? – задумчиво спросил Виктор, глядя на разгоряченное лицо Пронина.