— Нет. В меня стрелял с верхнего этажа юнкер.

— Как юнкер? Какой юнкер? Позвольте, молодой человек, вы этого не могли видеть.

— Не могли, — присоединился тот, кто привез их в дорогом экипаже.

— Я видел фуражку и юнкерские погоны, — твердо повторил Маврик.

— Позвольте, позвольте, как вы могли различить их, стоя внизу?

— Юнкерские погоны нельзя спутать ни с какими другими, — не отступал от своего Толлин. Потому что он на самом деле видел погоны и кокарду стрелявшего.

Девочка ничего не видела. Но и она сказала, что стреляли сверху.

Наступили те самые неловкие минуты тишины, которые говорят выразительнее слов. И, словно спасая положение, в открывшихся дверях появились солдаты с красными крестами на белых нарукавниках. Они внесли на носилках раненого казака, повторившего несусветную чепуху о большевиках, «стрелявших на все стороны и куда ни попадя».

Снова защелкали затворами фотографических аппаратов.

— Вы свободны, господин Калугин, — теперь уже нарочно переврал фамилию господин-лжец, — и вы, девушка, забывшая свою фамилию. Жаль, очень жаль, что вы не так дальнозорки. Слава, молодой человек, уже завтра могла бы поднять вас на свой гребень и вами гордилась бы вся Россия и ее союзники…

Плечо болело недолго. Пуля хотя и прочертила длинную, но поверхностную царапину. Фельдшер при казармах ГАУ заменил перевязку клейкой «заплаткой», велел, однако, руку держать на перевязи.

Куда теперь? Иван Макарович не мог не быть на демонстрации. Жив ли он? А вдруг и его?..

И Маврик побежал к дворцу Кшесинской, надеясь если не увидеть Ивана Макаровича, так хотя бы спросить матроса у входа, что теперь будет дальше?

Ни Ивана Макаровича, ни матроса, который мог бы что-то ему сказать, не было. За них ответили юнкера и какие-то особенно упитанные солдаты, занимающие сейчас особняк Кшесинской.