Я не знаю, где сейчас Лебедев, — сказал Алексей Антонович.

Буткин недоверчиво покачал головой.

Но в течение нескольких дней я постараюсь это узнать, — добавил тогда Алексей Антонович и подумал: «Я побываю у Михаила и спрошу его». И, найдя это решение, он почувствовал облегчение.

Не понимаю вашего недоверия, Алексей Антонович — заметил Буткин. — На самом деле все это не так.

Да?

Так, именно так, Семен Аристархович, — Алексей Антонович окончательно развеселился.

Ничего. Если даже действительно можно сказать Бут-кину, где находится Михаил, так несколько дней он и подождет.

Вы, безусловно, знаете, где Лебедев, — снова сказал Буткин.

Но Алексей Антонович уже принял твердое решение: Буткина он не знает, Михаил о нем никогда ничего не говорил, Анюта в своем письме о Лебедеве даже не упоминает — значит, только сам Михаил может определить, встречаться ему с Буткиным или нет.

Лебедев, кажется, уехал отсюда совсем. Но я все узнаю, уверяю вас.

Мне не хотелось бы долго задерживаться в вашем городе, — сказал Буткин.

Я долго вас и не задержу, — пообещал Алексей Антонович.

Очень кстати в гостиной появилась Ольга Петровна с подносом, плотно уставленным закусками и чайной посудой. Это было хорошим поводом, чтобы закончить трудный для Алексея Антоновича разговор. Однако тут же возник новый и, пожалуй, не менее трудный. Едва Ольга Петровна пригласила к столу и все уселись, Буткин спросил:

Каковы здесь настроения у рабочих?

Алексей Антонович помедлил с ответом. Углубляться в эту тему, осложнять разговор ему теперь и вовсе не хотелось: человек незнакомый, первая встреча, эти расспросы о Лебедеве…

Мне не ответить на ваш вопрос, Семен Аристархович, — сказал он, — я не сумею правильно охарактеризовать настроения рабочих. Вы знаете, я по профессии врач.

Буткин зажмурился, большим и указательным пальцами правой руки помассировал себе веки и отнял руку коротким энергичным жестом, каким обычно снимают пенсне. Ему, видимо, очень не понравилось, что Алексей Антонович опять отвечает уклончиво. Это еще больше укрепило Буткина в предположении, что Мирвольский ему не доверяет. Конечно, осторожность хороша, но нельзя же так, сверх всякой меры.