Он приехал, сказал — прощаться. Матери не было, отправилась к сестре в Клин. Посидели за пустым столом с вышитой дорожкой, поговорили чинно. Маруська сказала: «Вот стану ткачихой, потом пойду учиться на инженера по текстильному делу». А Витька ей: «А я решил на авиаконструктора». Потом он встал: «Ну, желаю вам счастья». Они почему-то на «вы» разговаривали. Тут она кинулась к нему, прижалась, обняла и не отпустила. Так Маруська и не собралась спросить у матери — забыла она про Витьку или нарочно уехала в ту субботу? А теперь ее нет, умерла.

С того дня и началась у них настоящая любовь. Витька был в этом деле совсем дурошлеп, а Маруська-то нет, но она этого не выказывала, а он в лихорадке и не заметил. Так он был ей мил, так уж мил, что она вся истаяла у него в руках, как леденчик.

Всю ночь с субботы на воскресенье и долгое воскресное утро провели они вдвоем. Засыпали усталые, просыпались веселые. И завтракали в постели — пшенной кашей холодной с сахаром… Надо ж, и это она помнит! Поднялись только к обеду. Мать могла приехать, да и Витьке пора было очухаться. Маруська провожала его на вокзал, всю дорогу держались за руки. А у него глаза просто закрывались, засыпал на ходу. Она побоялась — проспит еще свою станцию, поехала с ним. Он спал у нее на плече, а она караулила — не вошел бы патруль или офицер. И тяжело было, да сладко его беречь.

Теперь Витька рвался в Москву, выпрашивал внеочередные наряды, чтобы съездить лишний раз. Его отпускали иногда. Об отъезде домой уж и речи не было.

А потом мать сказала: «Вы бы уж в загс сходили, бессовестные, я бы вам кровать уступила, если по закону». Мать была хорошая женщина. А Витьке и согласовывать не с кем, он сирота. Так и поженились. Свадьбой не шумели, вроде поздно было — Маруська уж на третьем месяце была. Да и деньгами нуждались. А теперь жаль.