После рюмки глаза ее делались живее, улыбка еще добрее и умиротвореннее. Перебить или остановить ее рассказ становилось еще труднее. Но все же громкими переспросами удавалось навести ее разговор на ту или иную стезю.

Нужно сказать, что мать ее, Александра, была «жиличкой». Разные существовали в Средней России отхожие промыслы. Уходили в Москву плотничать, извозчиками, половыми в трактиры, женщины иногда шли в «жилички», то есть в прислуги, в кухарки, по-современному — в домработницы. Не знаю, где как, но у нас в селе к жиличкам относились с некоторой долей презрения и смотрели на них свысока, как на людей чем-то неполноценных. Женщина, побывавшая в жиличках, становилась, если возвращалась в деревню, как бы отверженной. Эта отверженность часто переходила и на детей, поэтому получалось, что если женщина пошла в жилички, то она в некотором роде начинала собой династию жиличек. Дочь шла по ее стопам, а у дочери — дочь, а если сын, то все равно пристраивался в Москве.

В нашем селе зародилась только одна такая династия. В прислугах жила мать Александры, прислугой сделалась и Александра — мать Паши.

— Да… Скоро грядки капать. Земличка сагреется. Начнет расти всякая травка. Все па-доброму, па-харошему.

— Паша, все забываю, как звали того фабриканта, у которого вы с матерью жили?

— Степанида Ивановна винцо не любила. А мне хочется другой раз, вот ей-богу.

— Я говорю, как фабриканта звали?

— Чего? — как бы просыпалась Паша.

— Фабриканта, у которого вы жили?

— Ну и что? Теперь там фабрика Красина.

— Как звали, я говорю.

— Карл Иванович, — отвечала Паша, словно с упреком. — Как это так не знать? Карл Иванович.

— Что ж у него, семья была?

Но вопросов уже не требовалось. Паша, так сказать, выходила на орбиту, и нам оставалось только слушать.