По наивности и чистосердечию Митя не мог предположить, что эти будто невзначай сказанные слова как раз и были тем главным, ради чего приглашал его к себе Степан Николаевич.

На обед полагался один час. Домой обедать Митя теперь уже не ходил, а, оставаясь в конторе, добросовестно подметал четыре большие комнаты и тщательно вытирал пыль на всех столах и с чернильных приборов. На машинку оставалось едва ли десять минут, но Митя был рад и этому.

Подметая контору, он обнаружил однажды в мусорной корзине старый блокнотик с отрывными бланками «на право бесплатного пользования амбулатории сотруднику городской электростанции г-ну … на … персоны»

Отряхнув блокнотик, Митя положил его в карман, а вечером на улице показал ребятам.

— Послушай, — надоумил его чистильщик сапог Аншован, — по этим бумажкам ведь можно ходить и в театр и в биограф. Скажи, пожалуйста, театр от кого пользуется электричеством?

— От нашей электростанции.

— Вот видишь! А биограф? А цирк?

— Тоже от нас.

Они зашли к Аншовану, и он вместо слова «амбулатория» вписал чернилами: «Цирк бр. Труцци» и «на две персоны», а Митя внизу бланка неразборчиво подмахнул за управляющего.

— Тут сам черт не догадается!

Им предоставили два места в ложе. В ложе! Первый раз в жизни Мите оказан был такой почёт. О, как горячо и восторженно аплодировали они каждому номеру! Но больше всего Мите понравилась юная наездница «мадемуазель Ванда», скакавшая на красивой, будто на свадьбу наряженной, белой лошади с заплетённой гривой.

О своём сокровенном чувстве Митя не обмолвился даже Аншовану.

С этого дня вся улица стала заниматься акробатикой и борьбой. Митя научился ходить на руках. Все стали поклонниками циркового искусства.