В вагоне забренчали на гитаре, несколько ребячьих голосов лихо подпевали:

Вот течет речка, А на речке мостик. На мосту овечка, У овечки хвостик. Кому это надо? Никому не надо. Кому это нужно? Никому не нужно.

— Ваши поют? — предположил Кузьма.

— Наши, — ответил парень. Ответил охотно. Ему надоело уже молчание, а в душный вагон возвращаться, видно, не хотел.

— Вы, ето, студентами, гляжу, будете?

— Не, дед, с завода мы. Ездили в подшефный колхоз. Агитбригада мы.

— А-а, — непонимающе протянул Кузьма, — это механизаторы, что ль? К нам вон тоже из города помогать приезжали.

Парень усмехнулся.

— Никакие мы не механизаторы — агитбригада, говорю. Артисты, значит. Поем, танцуем, критикуем, если что…

Высохла речка, Обвалился мостик, Умерла овечка, Отвалился хвостик. Кому это надо? Никому не надо. Кому это нужно? Никому не нужно.

— И ты поешь? — спросил Кузьма парня, предполагая, что танцевать он негож — силенки мало, выдохнется быстро, а вот петь еще с горем пополам сможет.

Парень полез в задний карман брюк за сигаретами.

— Нет, дед, я не пою, я куплеты сочиняю. Поэт я.

«Фью», — присвистнул про себя Кузьма.

В жизнь он поэтов не встречал, не думал, что поэты могут быть вот такими, извините за выражение, шкетами. Вон на портретах-то, видел он, все поэты и писатели нормальными выглядели, здоровыми, а этот… Как он только мешок смог поднять?