Агитпроп сделал свое дело, но до конца не ушел. Нынешние политконъюнктурщики не любят рассказывать, ради чего Шолохов общался со Сталиным, но охотно тиражируют давней поры оценки, лишь неуклюже перелицовывая их с «позитива» на «негатив». 1993 год — одна миллионнотиражная газета вослед многим другим оповестила: «Сталинист Шолохов, в массовом сознании предстающий (и не без оснований) столпом рухнувшей системы, классиком соцреализма…»

Тема «Шолохов и Сталин» сугубо биографического свойства в силу значимости этих персон в истории неминуемо преобразуется в особую для истории категорию: «Писатель и Власть». Или, может быть, даже так — «Писатель и Совесть», если не забывать, как необычайно неоднозначно складывались отношения партии и писателей.

ШОЛОХОВ И СТАЛИН. Выскажу как будто бы парадокс: нельзя познавать отношения Сталина и Шолохова по этой книжке; в равной степени, как и по отдельным, выхваченным из контекста их биографий, высказываниям писателя о тех или иных чертах характера или поступках вождя. Поэтому отринем первое побуждение — ограничить изучение темы только на основе переписки, тем более расставлять акценты, используя заглавные в ней обращения «уважаемый» или «дорогой». Выяснение отношений может стать достоверным, если эпистолярий воссоединить и с художественным, и с газетным наследием.

Что, однако, анализировать предпочтительнее: романы — в них сгусток философского осмысления жизни… газетное перо — оно электризуется токами общественного мнения, злобой дня и требованиями-пожеланиями редакций, что совокупно порождает неизбежное чувство самоцензуры? Читаю признания (оправдания?) Б. Пастернака, как смог появиться его поэтический цикл во славу Сталина: «Искренняя попытка жить думами времени и ему в тон» (Б. Пастернак. Собр. соч., т. 2. М., 1989, с. 620).