– Слушай, герой, – сказал Слижюс, – ты все-таки не зарывайся.

Виткус покосился на стаканчик Нарбутаса и сказал:

– Смотрите на него, клебонишкой обзавелся.

– Чем, чем? – удивился Копытов.

Он говорил по-литовски не хуже, чем по-русски, но некоторых разговорных словечек все-таки не знал. Большой рот его заранее складывался в веселую улыбку.

Виткус пояснил:

– Клебонас – это клебонас. Ну что ты, не понимаешь? Это главный ксендз в костеле, настоятель по-вашему, или как там его. Ну, у него рюмка, значит, по чину солидная, граммов на сто, клебонишкой она называется.

Зайончковский буркнул:

– Не остроумно.

– А что, скажешь, в народе так не говорят?

Зайончковский, как всегда, ответил не сразу. Мгновение длилась эта пауза, но именно она лишала его речь прямоты.

– Мало ли чего в народе говорят, – недовольно сказал он наконец.

Он не любил насмешек над всем, что относилось к Церкви.

Нарбутас высоко поднял свою клебонишку и комически-торжественным голосом провозгласил тост, подмигнув при этом в сторону Зайончковского;

– Ну, мужчины, дай бог, чтобы бог дал!

Все засмеялись.

Копытов отправил в рот кусок угря и проговорил невнятно:

– Пускай Антанас лучше расскажет, где его путевка.

– А я ее сунул под бюст Иозаса.

Грохнул смех, да такой громкий, что с мохнатой ели, переваливавшей через забор, взлетела стая ворон, треща крыльями и гортанно отругиваясь.

Кто бывал у Нарбутаса дома, тот знал, что там на комоде стоит гипсовая статуэтка Гоголя, приобретенная когда-то из-за поразительного сходства с Иозасом Вит«кусом. Великий сатирик, ссутулившись и уныло свесив длинный нос, меланхолически взирал на пылившиеся под его пятой прошлогодние квартирные жировки, старые письма, пожелтевшие театральные программки. В этот бумажный хлам Нарбутас сунул путевку в Кисловодск, добытую для него завкомом.