Потом раздались шаги по булыжнику и кто-то сказал:

– Молодой человек, у меня к вам большая просьба. Не откажите в любезности. Мне нужно немножко бензина зарядить мою зажигалку…

В кабине зашептались, щелкнула, открываясь, дверка, шофер сошел на землю.

– Большое спасибо. Очень вам благодарен. Вы добрый и благородный человек. Будьте счастливы оба, вы и ваша девушка…

Щелкнула дверка, шаги стали удаляться.

Саманин лежал на спине, широко раскрыв глаза, и слушал, как шуршит по брезенту дождь.

И вдруг он тихонько застонал, такой мучительной была мысль, пронзившая его. Что же он лежит здесь? Ему захотелось грубо разбудить, Митю Ополовникова, сорвать с него шинель, закричать: «Что ты все спишь? Вставай сейчас же! Пойдем!»

Но он не стал будить Митю, а сам спрыгнул на мокрый булыжник, нагнувшись, поправил обмотки и набросил на плечи шинель. Было темно и тихо. Моросил дождик, мимо него кто-то прошел в дом, ему показалось, что это был старшина.

Саманин медленно брел вдоль машин; не зная, что делать дальше, постоял у крыльца, свернул за угол.

И там, у глухой стены, под козырьком крыши, сидели на лавочке две девушки – он подошел в упор, – одна, с которой он пил чай, и вторая плотная, крупная, в свитере и косынке.

– Ну, что, девочки, – сказал он хрипло, – как дела?

– Садись уж, раз пришел, – ответила знакомая, и он сел на лавку, но рядом с другой, потому что стоял к ней ближе. А та с другой стороны обхватила ее за шею и стала шептать что-то в самое ухо, заходясь от приступов смеха. Смех мешал ей, она никак не могла договорить, вскочила и побежала вдоль стеночки, попадая под дождь, сгибаясь от хохота и, повернувшись на углу, помахала им.

– Чего это она дурью мучается? – спросил он неодобрительно.

– Она не над тобой, не обижайся.

Дождь заметно усилился. Они сидели рядом на лавочке, под козырьком крыши, с которого стекала вода, как бы огражденные этой стеной дождя от мира. Расположение, землянка, рота, уже вернувшаяся с наряда и отдыхающая, – все это было почти так же далеко, как дом, как домик с балкончиком.