Каракульками. Пыхтя. И губами помогал, подписывая.

Неделька прошла, другая, третья… В уезде тихо, в городе — тихо.

— А-а, поняли?..

Так-то.

Прежде вот от утра до вечера бумаги, бумаги, бумаги. Строгость во всем. Теперь нет. Ловкие советники пооткрыли отделы, все дело себе забрали. По реквизициям ли там, по контролю, по уплотнению… К Бокову только особо важные. И еще — по знакомству.

Раз пришла баба. Без бумаги. Ниночка ей:

— Изложите просьбу письменно.

А та:

— Неграмотна я. Да мне бы просто Гарасеньку повидать.

Ниночка сказала Бокову.

— Впустить.

Зашла баба в кабинет (теперь уже не в думе заседал, а в особняке купца Плигина), оглянулась на темные резные столы, этажерки, поискала глазами икону, не нашла и перекрестилась на гардину крайнего окна.

— Еще здрасте.

— Что надо?

— Аль не узнал, Герасим? Ведь это я, Варвара Губарева.

Боков осклабился.

— А-а, тетка Варвара; ты зачем же?

— Да вот говорят, будто ты все могешь. Леску бы мне на баньку ссудил. Все равно, лес-то вот со складов все зря тащут.

— У, это можно. Для тебя, тетка Варвара? Все можно.

И после этого попер свой народ к Бокову… Только вот мать… не приходила мать-то… Заговорят с ней соседи, Варвара та же:

— Вот он, Герасим-то какой. Вот банька-то — из его лесу.

А Митревна угрюмо:

— А ты молчи-ка, девага. Я про него и слышать не хочу. Бусурман.

— Да ты гляди…

— Нет, нет, не хочу.

Вот ведь — радоваться бы, что сын — герой, так она не-ет.

* * *

Будни. У ворот плигинского дома часовой с красной лентой на рукаве. Другой на углу, третий в саду, что по яру сбегает до самой Волги. Они всегда маячат — часовые — и оттого дом глядит жутко, как тюрьма или крепость. Но идут люди, хоть и мало, идут в дом, всяк за своим, скрываются в белых каменных воротах, кружатся. И в городе, и в уезде клянут Бокова, а в дому уже бродят улыбистые, угодливые люди, спрашивают почтительно: