Ниночка — колокольчиком…

Как никого в кабинете, так и надо ей непременно отнести бумаги Бокову.

— Подпишите.

И одну за другой выкладывает. Низко нагнется, плечом заденет Гараськино плечо, волосами его ухо щекочет. Боков покраснеет, запыхтит, пот бисером на кончике носа выступит, ноздри, как меха. Вот бы, вот так и проглотил бы Ниночку со всеми ее бумагами… А та смотрит ему в глаза пристально, будто зовет, смеется глухо, в нос…

Кружилась голова у Бокова, а вот нет, смущается чем-то.

Лунев, конечно, все прознал. Ходит, улыбается, говорит:

— Не робейте.

Раз Ниночка с бумагами.

А Боков про себя:

— Э, была не была!..

Она к нему — плечо в плечо, волосы к щеке — самые, самые кончики, два волосика, три…

Боков как клещами ее охватил, будто в озеро вниз головою кинулся, красноватые большие руки на черном платье резкими пятнами…

— Ах, что вы, что вы, — встрепенулась Ниночка, — не надо…

— Все отдам. Все! Моя!..

И два дня после этого посетителям один ответ:

— Председатель болен…

— А секретарь?

— Тоже болен…

А когда посетители уходили, все хихикали, все, во всем плигинском доме.

* * *

Через три дня Боков и Ниночка при-ни-ма-ли. У Ниночки под глазами широкие — в палец — синие круги, она зябко куталась в шубку, позевывала устало, и локоны над висками, всегда завитые задорным штопором, теперь развились и висели печально, как паруса без ветра.

Боков тоже смотрел устало, со всем соглашался:

— А ну, хорошо, пусть будет так.

И никому в этот день не отказал в просьбе.

Лунев пришел к нему, улыбаясь, кланялся и говорил:

— Поздравляю, поздравляю, поздравляю.

И Ниночку поздравлял.

— Теперь бы свадебку гражданскую сыграть. Да поторжественней.