И начали бабы Гараську Бокова по косточкам разбирать. И шалыган-то он, и непочетчик, и разбойник.

— Кто у Петуховых-то забор поперек дороги ночью поставил? Он. Кто трубы у Свистуновых с крыши снял? Он. Кому же больше? Самый отпетый.

— Дай, Господи, чтоб не забраковали…

— Не забракуют.

А Гарасько — ему что? — он передом в толпе, орет во все горло, оглушительно:

Мы по улице пройдем, Рамы хлещем, стекла бьем, Рамы хлещем, стекла бьем, На ворота деготь льем.

Гармоника саратовская, с колокольцами:

Ти-ли-мони, ти-ли-мони, ти-ли-мони-та-а-а…

Идет Гараська дубком, не гнется. В плечах косая сажень. Боковы все широкая кость.

Гармонист Егорка рядом, русый вихорь из-под картуза — рогом, Ванька Лукин, Петька Грязнов, Санька Мокшанов.

— Молодяк. Двадцать первый повалил. Самые в соку… Некрутье — отпеты головы.

А некрутье на перекрестке. Четыре квартала крестом отсюда.

— Ну, ребя, прощайся, — командует Боков.

И все двенадцать комом сжались, бок к боку.

— Дев-ки-и-и!.. Про-щай-те-е…

А дальше такое слово, что ай да ну.

Это называется: некрутье с девками прощается. С подружками, с лапушками, с гулеными. На три года солдатчины, в чужу дальню неизвестну сторонушку…

Повернулись лицами к другому кварталу и опять:

— Дев-ки-и-и!.. Про-щай-те-е…

А дальше такое слово…

И так во все четыре квартала. У окон бабы мухами, а где не видно из окна, шубейку на плечо и к калиткам.

— Глянуть, как прощаются.

Копошатся пятнами у калиток, вдоль всей улицы — грязной, унылой, осенней. А некрутью — будто весна. Грязь — она будто лучше: по пьянке упадешь, не ушибешься.

— Дев-ки-и… Прощайте…

Откричали на этом перекрестке, на другой двинули. И опять взвизгнула гармоника, и неистово заорали песни парни.