—  Да, да, можете не беспокоиться! Все в полном порядке! — заверял директор. — Разве Ленинградский цирк подводил вас когда-нибудь? Багаж отослан еще вчера, артист выезжает сегодня вечером... Нет, в самом деле, разве хоть когда-нибудь мы подводили вас?!

Опустив трубку, директор придал лицу то внимательно-сдержанное выражение, что приличествует разговору с малознакомым посетителем. И опять, как назло, раздался телефонный звонок.

На этот раз в директорском голосе возникла особая, нежнейшая певучесть:

—  Спасибо, что откликнулись, что позвонили. Откровенно скажу: на вас вся надежда. Знаю, знаю, что материал дефицитен. Войдите, однако, в наше положение. Изготовление аппаратуры задерживается, артист на вынужденном простое. Да и много ли просим мы?

Лишь затем — добившись, видимо, согласия — директор смог, наконец, уделить мне внимание:

—  Вот, значит, в чем дело! Сколько лет, как растеряли связи с цирком? Более тридцати? Изрядно! Многое с тех пор переменилось в нашей системе!.. Разумеется,

всем, чем возможно, постараемся прийти вам на помощь.

Нажал на кнопку звонка. Вошла секретарша.

—  Выпишите товарищу пропуск. Да, постоянный. До конца сезона.

Попросив меня обождать, секретарша покинула кабинет. Директор (дела, дела!) наклонился над лежавшими перед ним бумагами, а я, не желая мешать, отошел подальше. И вот тут-то обнаружил, что в кабинете находится еще один человек: стоит лицом к окну, руки сцепил за спиной и разглядывает мокрую площадь.

—  Итак, намереваетесь осчастливить цирк? — спросил человек, не меняя позы.

Не только насмешка, но и неприязнь послышалась мне в этом вопросе.

—  Осчастливить? — переспросил я настороженно. — Нет, цель у меня куда скромнее. Хочу написать о сегодняшнем цирке. Только и всего!

На этот раз неожиданный мой собеседник круто обернулся. Я увидел его лицо и сразу узнал. Можно ли было не узнать! С любого рекламного щита, с каждой рекламной тумбы смотрело это лицо — слегка удлиненное, с крутым высоким лбом, со впалыми щеками и узким изгибом ироничных губ. Глаза скрывались под круглыми стеклами очков, но живости от этого не теряли: переменчивые блики на стеклах как бы повторяли острую пронзительность глаз.