Мне вспомнилось, как говорили Герасимову уходившие в запас сержанты:

— Ну, старшина, давай с нами. Ты экскаваторщик. Сейчас эта должность в большом почете.

— Нет, братушки, — отвечал старшина. — Уж вы там и за себя и за меня… А я здесь и за себя и за вас…

— Я повторяю, почему ты здесь? — Герасимов говорил строго.

Брякин шмыгнул носом и наклонился к печке, словно хотел сунуть в топку свою рыжую голову.

— Сменился с поста. Вот помог печку растопить, — наконец ответил он.

Вчера я узнал, что Брякина назначили в мой экипаж. И, признаться, не очень обрадовался. Старшина эскадрильи Ралдугин говорил, что это трудный солдат, с фокусами. Недавно он содрал со столов инвентарные номерки и прибил их к сапогам вместо подковок, в другой раз, не замеченный старшиной, спал, пока шла физзарядка. Его разбудили за несколько минут до утреннего осмотра. Побриться он не успел и, чтобы избежать наряда вне очереди, насажал на лицо зелеными чернилами мушек.

— Бриться не могу ввиду раздражения, — заявил он старшине Ралдугину, строгому и придирчивому, как все старшины.

— А руки у тебя зеленые тоже ввиду раздражения? — спросил Ралдугин, подмигивая стоящим в строю сержантам.

Брякин был уличен. Ему объявили четыре наряда вне очереди.

И вот снова не кто другой, как именно он нашел предлог отлучиться из караульного помещения. Сейчас же надо его отчитать, дать взыскание!.. Но поможет ли это? Я знал, что Брякин до армии отбыл срок в исправительно-трудовых лагерях.

Мне удалось перехватить его взгляд. Брякин отвел глаза, достал помятую пачку «Беломора», вытянул зубами папиросу, прикурил и вышел из землянки.

Старшина Герасимов тоже ушел.

— Проходимец этот Брякин, — заметил долговязый сержант.

— Не то слово, теперь говорят: вездеход, — сказал его сосед.

Спустя полчаса Герасимов вернулся.

— Дорогу занесло окончательно, — сказал он, снимая с бровей снег. — Пока не подоспеет бульдозер, подразделение останется на аэродроме.