Тут Дарья из своей комнаты вышла — плачет, трясется вся, причитает. А мы ни слова понять не можем. Наконец выговорила: «Кошку мою в окно выбросили, звери, звери, а не люди!» Мы на Лидку — кто кошку выбросил, не Генка ли твой? (Парень у нее в седьмом классе.) А Лидка оскалилась: «Врет она все, подселенка проклятая, кошка ее сама выпрыгнула! Нужна мне ее кошка, да пусть она со своей кошкой идет…»

Панька Ездунова начала было отругиваться, а я сказала: «Давайте говорить по-культурному» (я все ж таки медицинский работник).

Тут как раз Иван Кузьмич поднялся, и мы вошли в квартиру. Иван Кузьмич подтвердил, что кошка лежит под окнами, аккурат между Дарьиным и кухонным, лежит на камне и уже не дышит. Дарья опять расплакалась. Мы дали ей валидолу и аспирину, уложили и оставили с ней посидеть Мотю глухую. А сами пошли на кухню — обсудить вопрос.

Иван Кузьмич сказал, что кошка сама выпрыгнуть в окно не могла — не котенок уже. Шура-прачка вспомнила, что Дарья держала кошку всегда в комнате на замке. Окно она не открывает, разве самую маленькую щелочку — радикулит у нее. А я сказала: «Как же Лидка кошку достала, если она запертая была?» Лидка обрадовалась: «Слава богу, хоть одна умная голова на пятерых нашлась!» «Не спеши, Лида, — ответила Панька Ездунова. — Была б кошка в комнате заперта, — жива бы осталась!» И правда, окно-то Дарья открыла только, когда надоумилась вниз посмотреть. «Должно, кошка за Ивановной выскочила, когда она уходила. Кошки — они увертливые», — сказал Иван Кузьмич. «А окно-то в кухне было открыто, когда мы взошли, добавила я, — ты, Лидка, его при нас и закрыла».

«Ах вы, паразитки! — закричала Лидка. — Сидите целыми днями без дела, треплетесь, и от неча делать придумываете на людей!» И давай нас гнать, аж тряпкой замахала. Я ее успокоила: «Мы-то, мол, уйдем, а вместо нас придет милиция, потому в окна бросать что чужое — вещи ли, кошку ли — ты не имеешь права».