— Чего это он? — удивлённо спросил Донька.

Бадма пожал плечами:

— Не знаю, спрашивай у него.

Отец не промолвил ни слова. Вынул из шапки семечко подсолнуха, подержал его во рту. Потом подошёл к перекопанной лунке, ткнул в середину заскорузлым пальцем, вытолкнул семечко из рта на ладонь, опустил его в ямку и засыпал перетёртой пушистой землёй:

— Нехай растёт…

Сидя у погасшего костра, Бадма с печальным сожалением следил за Отцом. Он хотел сразу сказать, что подсолнух не вырастет на солонцах, что это все зря, но сдержался и только спросил, качнув головой:

— Думаешь, будет расти?

— Думаю, будет, — ответил Отец.

— Разве, может, степь стала другой?

— Степь осталась такой, как была.

Бадма поднялся, подошёл к тёмной лунке, взглянул на неё, положил руку на плечо Отца.

— Ты видел пахоть за крайним зимовником? — растягивая слова, сказал Бадма. — Ты её знаешь, эту пахоть? Такой большой кусок неживой земли. Там, я думаю, десятин сто будет.

Отец кивнул:

— Я знаю пахоть за крайним зимовником.

— Помнишь, старый Манджик давно, ещё при царе, вспахал эту землю, хотел пшеницу выращивать? Глубоко вспахал, по пять пар быков и верблюдов запрягал в плуг. А что получилось?

— Знаю, — сказал Отец.

— Нет, ты помнишь? Надорвал Манджик скотину, посеял пшеницу, а она погорела. С той поры почти ничего не растёт за тем зимовником. Только соль из земли выступает.

— Я буду поливать подсолнух, — сказал Отец.

Обветренные губы Бадмы досадливо дрогнули:

— Чем поливать? Вода у нас пополам с солью.

…Отрожина балки с тремя солонцовыми западинами была местом, где тырловали свои отары многие чабаны. Они шли сюда со всех сторон не только потому, что тут можно было напоить овец, отдохнут? у воды, поговорить о разных делах, но и потому, что уже прослышали о подсолнухе и нетерпеливо ждали: взойдёт он или не взойдёт.