– Откуда вы знаете по-русски? – спросил я.
– А я жил до тысяча девятьсот двадцать второго года в России, – сказал он, подливая воду в ванну. – Не горячо-с?
– Ничего, – сказал я и подумал: «Наверно, из немецких колонистов».
Савельев встал и принялся мыться, сладострастно ухая.
– Кем же вы были в России? – пробурчал он.
– Профессором Томского университета, господин капитан. Я – доктор исторических наук, Клаус Фосс, к вашим услугам…
Вот так банщик!
Котя оделся и прохрипел мне на ухо:
– Иду на питательный пункт сообразить насчет обеда.
И удалился с видом заговорщика.
Савельев смахнул с лица мыло, чтобы лучше разглядеть странного немца. Двое других, молодые парни, сидели на корточках под стеной и сосали по очереди один окурок, равнодушные к разговору, которого они не понимали.
– Как же вы уехали из России? – спросил Савельев.
– В тысяча девятьсот двадцать втором году была объявлена репатриация. Я, как немец, уехал в Германию.
– И ваша научная специальность?
– Римская и греческая литература и история. Прикажете спинку потереть?
В проницательных, слегка скошенных глазках Савельева уже вспыхнул задумчивый и лукавый блеск, как всегда, когда он наталкивался на необычайное положение.
«Нет, это в самом деле необыкновенно, – подумал я. – А не врет ли он?»
И, мобилизовав остатки своего классического образования, я воскликнул:
подхватил профессор Фосс, – Овидий, «Метаморфозы»-с. Нет, видимо, не врет. Он скандировал правильно, соблюдая зияния, и усечения, и прочее.
– Разрешите мне, в свою очередь, задать вопрос? – попросил ученый-пленный и, получив согласие, сказал: – Жив ли мой старый учитель – академик Жебелев? Ведь я кончил Петроградский университет.