— Анна. В ее игре есть хорошая неожиданность.

— А по-моему, Анне — Самойловой недостает мягкости, раздумий и колебаний. И еще… самоосуждения порока.

— А сцена после родов?

— Приближение смерти роженицы чувствуют немного иначе, — ответила Мила. И, вздохнув, добавила: — Они знают виновника своей смерти и не могут даже упрекнуть его: они хотели его, дали ему жизнь. И, умирая, думают лишь о том, как он будет жить без них. Ох, как трудно видеть их безутешные слезы, переносить свое бессилие.

Несколько шагов прошли молча.

— Как твое мнение о Вронском? — снова спросила она.

— Слишком современен. И совсем не понимает военных людей, — с жесткой досадой ответил Горин.

— Строго, — помедлив, отозвалась она.

— Вронский — князь, офицер. О любви он не просил, он объявлял о своей и требовал ее от женщины.

— О, не подозревала в тебе такой опытности.

— Львиная, — усмехнулся Горин. — Когда приходил в клуб академии на танцы, один-два вальса, и… или я ей становился пресен, или она мне скучна.

— Насколько я помню, говорить ты умел. Но меньшей мере половина медсестер полка с надеждой поглядывала на тебя.

— Худшая.

— А Залесская?

— Исключение. И потом — к ней был благосклонен командир дивизии. Соперничать с начальником-старичком…

— Он был моложе, чем ты сейчас! — с уступчивой улыбкой в черных тюркских глазах возразила Мила.

— Ну… У него и бородка была и брюшко.

— Но ни одного седого волоса.

— Видимо, и меня уже относят к старикам.

— Студенты и пионеры — конечно. Ну, а женщины, которые только что не спускали с тебя глаз…

— Не подслащивай пилюли, женщины улыбались только тебе, — думая уже о чем-то другом, сказал Горин.

Мягкие, удивительно знакомые аккорды вырвались из открытых окон ярко освещенной квартиры и поплыли в недвижном темном воздухе. Горин хотел было остановиться, чтобы вспомнить передаваемую по радио, как он подумал, музыку, когда узнал квартиру и понял, кто играет на рояле — жена нового командира полка, Лариса Константиновна, на днях приехавшая к мужу. Играла она «Грезы любви» Листа.