Здесь, в маленьком городке, Миле все равно станет известно о его давнем знакомстве с Ларисой Константиновной, о котором за многие годы он не обмолвился ни словом. И она с болью поймет, почему он приехал к ней только после окончания академии, так вымученно сделал предложение и потом долго был в сущности чужим ей и дочери. Обижать жену, подвергать опасности установившееся в семье согласие он не хотел, и, чтобы облегчить со временем объяснение с женой при возможных обострениях с Аркадьевым или у Аркадьевых, к которым могут примешать и его, он с запинкой признался:

— Потом… я был знаком с Ларисой Константиновной. В академии она учила меня английскому.

— И только?

— Не совсем…

Впереди послышались громкие голоса — из-за угла вывалилась ватага парней.

— Да, синячок у тебя, Валя, сияет, что неоновая лампа, хоть транзистор собирай, — подзадорил кого-то парень, шагавший перед товарищами.

— А у него два, если не больше: встретится еще, я из него отбивную сделаю.

— А если к нему подчиненным попадешь? Осенью ведь петь: «Последний нынешний денечек…»

— Что ж, и там сумею обвести и провести.

Ухарски злые олова парня кольнули Горина, он остановился, чтобы заговорить с ребятами, но они свернули во двор.

— Ты что? — спросила жена.

— Хотел кое-что узнать, — уклонился Горин, услышав в голосе жены настороженность.

— Стоило ли?

— Завтра они солдаты.

— Завтра и поговоришь.

В гостиной, освещенной полным светом, прямо перед дверью стояла дочь. Несмотря на поздний час, она была в белом коротком платье с кружевной отделкой по вырезу. В независимом повороте головы и острых плеч, между которыми хрупким мостиком пролегли ключицы, родители увидели новую для них черту в дочери — вызывающую резкость.

— Что случилось, Галя? — первой спросила мать.