Снова марш. От жары и пыли пересохло в горле. Хотелось пить и пить, и еще хотелось завалиться куда-нибудь в холодок или сбросить с себя взмокшую одежду и кинуться в речку, что заманчиво поблескивала голубизной неподалеку от пыльного проселка. Но лейтенант будто не замечал этой речки. Он, как робот, как человек, лишенный всякого чувства усталости, бодрой, пружинящей походкой шагал то сбоку, то впереди колонны и покрикивал зычным голосом: — Подтянись!

Дмитрий с какой-то необъяснимой неприязнью поглядывал на лейтенанта, и ему даже хотелось, чтобы он тоже натер ногу...

На пути часто попадались села У ворот кучками стояли женщины и с жалостью смотрели на проходивших парней, одетых еще во все гражданское. Не стесняясь, они вытирали слезы, должно быть, вспоминая своих сыновей, которые уходили вот так же или уйдут завтра туда, откуда не все возвращаются. Грустно смотрели на новобранцев девчата. Они сейчас не улыбались, не пересмеивались, не строили глазки, они были не по-девичьи серьезны: ведь на войну уходили их женихи. Не бежали впереди колонны вездесущие ребятишки. Они сразу как бы повзрослели и стояли в стороне, все понимая. Снимали картузы мудрые старики. Они сурово смотрели на молодых бойцов, оценивающе приглядываясь к каждому...

Так повторилось в другом селе, в третьем. И села, и люди до того были похожи, что Дмитрию порой казалось, будто их студенческая колонна идет по кругу, через определенное время возвращаясь к уже знакомому месту.

Под вечер лейтенант остановил новобранцев на опушке леса.

— Пришли, — не по-командирски просто сказал он и впервые улыбнулся. — Ну что, ребята, устали?

— Не устали, Товарищ лейтенант. Можем еще идти, если прикажете, — заискивающим голосом ответил за всех Кузьма Бублик.

«Врет ведь, врет, у самого язык на плече, а собирается еще идти», — усмехнулся про себя Дмитрий.

По логике вещей казалось, что добровольцы заслужили отдых, и Дмитрий уже облюбовал кустик, под которым уснет как убитый. Но отдохнуть не дали. Неожиданно появился полковник. Выслушав доклад лейтенанта, он сказал: