Переплыв реку, вышел на берег и отряхнулся.

Много пережил, немало испытал Кац Звамбая па своем веку, а теперь — гляди, как расхорохорился перед ним этот юнец!

— Ахахаит марджа!

Сын откликнулся и еще жарче стал нахлестывать жеребца.

Вскоре Арзакан исчез из виду. Кац Звамбая не поспевал за ним.

Ветер стонал в сухих стеблях прошлогодней кукурузы, и бог ветров Ариэль наигрывал ночную песенку на незримых струнах.

Ингур положил конец состязанию между отцом и сыном.

Арзакан остановил тяжело дышавшую лошадь перед темной лачугой паромщика.

Мутная луна (точно мегрельский сыр «сулгуни») вынырнула из темных облачных запруд.

Ингур ревел ревом заблудившегося вожака-оленя.

Ингур! Его не сравнить ни с Курой, ни с Риони, ни с Алазани. Скорее он похож на Арагви, кипящую гривистыми волнами в раннюю весеннюю пору.

Луна, холодная и степенная, как сама мудрость, равнодушно глядела с высоты. (Но разве всегда дышит холодом мудрость?).

Кац Звамбая придержал кобылу. Староабхазская удаль все еще била ключом, клокотала в его жилах. (Не так ли вздуваются пенистые воды Ингура под льдинами, сползающими со сванских тор?)

Кац обернулся к черному силуэту всадника, врезанному в белизну лунной ночи:

— Гей, вара,

Арзакан стал доказывать, что надо подождать утра. Кац вскинулся, точно ужаленный. «В езде побил отца, а теперь за Ингур цепляется!»

— Или боишься сплоховать в воде?

Давно залегший гнев против сына сразу ощетинился в нем.

— Гей, вара, я в твои годы пущу, бывало, лошадь в Ингур, уцеплюсь за хвост — и плыву!

— И это в апреле, отец?

— Да, в апреле.

— Разве в апреле ты подбил вахмистра, отец?

— В апреле. Апрель для меня всегда был добрым месяцем.