Вздохнув, Раменков идет к мотоциклу. Трубников следует за ним.

— Бабушка, — на ходу обращается он к скотнице Прасковье, — мы по-быстрому съездим, а ты тем временем собери народ.

Они садятся на мотоцикл. Трубников вцепляется своей калеченой рукой в пояс курточки Раменкова, и мотоцикл мчится прочь в голубых клубах дыма.

— Егор Иванович, — поворачивается к Трубникову Раменков, — вы когда будете выступать, то покороче… Так, в общих чертах о международной обстановке, о задачах на сегодняшний день… а то пойдут вопросы, то да се не выкрутишься. — Он резко поворачивает руль, чтобы разъехаться со встречной подводой.

— А ну как провалят? — усмехается Трубников.

— Да что вы! — искренне удивлен его наивностью Раменков. — Мы таких охламонов проводили… А вы — это вы! Только предоставьте все мне.

— Вон как! — иронически приподнял брови Трубников.

Мелькнул колхозный двор, кузня, возле которой свалены поковки, однолемешные плуги, старые бороны.

Пожилой, в прожженном фартуке кузнец, отставив молот, поглядел вслед Трубникову и задумчиво погладил опаленные волосы.

— Ширяев… — повернув голову к Трубникову, говорит о кузнеце Раменков. — Единственный тут член партии.

— А ну-ка остановите!

Трубников соскакивает с мотоцикла и идет к кузнецу.

— Товарищ Ширяев, будем знакомы — Трубников.

— Да я ж тебя пацаненком помню, — отвечает кузнец.

— Тогда, дядя Миша, я тебя как коммуниста прошу: обеспечь, чтоб все трудоспособные колхозники пришли на собрание. Не «кворум» формальности ради, а действительно все.

— Будет сделано, — спокойно отвечает Ширяев, наклонив кудлатую голову.

Трубников возвращается к Раменкову. Унылый звук гонга разносится над деревней. Мотоцикл скрывается вдали.

Маленькое, тесно набитое помещение конторы. За колченогим столом, крытым кумачовыми полосами — сквозь тонкую ткань можно различить перевернутые буквы каких-то лозунгов, — сидят Трубников и кузнец Ширяев. Раменков стоя держит речь. Собрание состоит сплошь из женщин, если не считать парня на деревяшке и двух-трех подростков.