— Конечно, — пожимает плечами Трубников.

— Тогда, — глаза Семена окровенились бешенством, — катись отсюдова к чертовой матери, чтобы духу твоего поганого не было!

— Ловко, братуша, — одобряет Трубников, — молодцом! — Он берет с лавки вещевой мешок. — Племянник мой старший пусть завтра вовремя на работу выйдет, иначе штраф. — И захлопывает за собой дверь.

На улице темно, но не так, как в прошлую ночь, когда Трубников впервые ступил в Коньково. На западе дотлевает закат, небо в еле видных звездах еще не набрало черноты.

Трубников медленно бредет по улице. Отделившись от плетня, с придавленным нутряным рычанием на него кинулась собака. Но вдруг, слышно поведя носом, завиляла хвостом.

— Неужто признала? — ласково говорит ей Трубников. Он идет дальше. Собака, будто привязанная, тоже идет за ним.

Во всех уцелевших домах горят коптилки, керосиновые лампы, люди ужинают.

Трубников неуверенно поглядывает на освещенные окна. С мятым, ржавым листом железа под мышкой ковыляет парень на деревяшке.

— Слушай, кавалер, это ты замочным делом промышляешь? — осененный внезапной идеей, спрашивает Трубников.

— Ну, я! — с вызовом отвечает парень. — Нешто запрещено?

— Если я тебя железом обеспечу, сколько ты можешь за день вышибать?

— Да уж не меньше двух сотенных, — удивленно говорит парень.

— Хочешь так — сотню тебе, сотню колхозу?

— Пойдет!

— А там, глядишь, артельку оформим…

— Заметано! — Парень сворачивает в свой двор, а Трубников идет дальше.

— Егор Иваныч! — слышится из темноты низковатый, грудной женский голос.

На крыльце дома под новой тесовой крышей, светлеющей в сумраке, стоит женщина, придерживая у горла белый, тоже будто светящийся вязаный платок.

— Добрый вечер, — говорит Трубников, направляясь к крыльцу.