— Брось чепуху городить! Я сам попросился.

— Вот дьяволы, что с людьми делают! Разве на них угодишь?

— Да перестань ты, дура-голова! Говорю тебе: по своему желанию пошел.

— Хочешь от меня совет?.. Переночуй, отдохни и утречком прямым рысом на станцию.

— Шутишь?

— Нет! — с твердой печалью произносит Семен. — Какие уж тут шутки. Не лезь ты в нашу грязь. Мы к ней прилипшие, а ты человек пенсионный, вольный. Ничего не добьешься. Только измучаешься и здоровье даром загубишь… Может, думаешь, тебе тут кто обрадуется? — Голос его окреп гневным напором. — Мол, приехал герой, избавитель… Да кому ты нужен? Устали мы, изверились. Любой пьяница, бабник, вроде того хромого старшины, людям доходчивей, он по крайности никого не трогал. Я четыре класса кончил, а знаю: помножай нуль хоть на миллион, все равно нуль останется… Уезжай-ка ты подобру-поздорову, не срамись понапрасну.

— Да… — коротко вздохнул Егор. — Хорошо поговорили. Но только, — и в голосе его звучит угроза, — в колхозе я вас всех заставлю работать: и тебя, и ее, — кивок на Доню, — и старших ребят. Не думайте отвертеться, я человек жестокий.

— Ладно вам, — зевая, говорит Доня. — Разошлись петухи! Спать надо ложиться.

— И то правда, — как-то разом остыв, соглашается Семен. — Утро вечера мудреней.

Доня стелет Егору на лавке, Семен забирается на печь, вскоре туда же отправляется и его супруга.

Егор Трубников начинает разуваться. Сапоги разбухли, и одной рукой сделать это нелегко. Он упирается пальцами в подъем, носком другого сапога силится сдвинуть пятку.

— Он так и будет у нас жить? — явственно слышится с печи шепот Дони.

— Куда ему деваться? А потом он же мне деньги на дом давал…

— Слушай, Сень, а он нам жизнь не изгадит?

— Брат все-таки… — неуверенно произносит Семен. Трубников приподнимается на лежанке и толчком распахивает окно.