Клаша плюнула, выругалась. Пожилая женщина, которая лежала на крайней кровати у самого выхода, сказала жалобным, слабым голосом:
— Как так можно?..
— Ладно, ладно, учитываю и извиняюсь, — ответила Клаша, сдернула с костлявых плеч серый бумазейный халат и забралась под одеяло.
— Как тут не сругаешься? — переходя на шепот, оправдывалась Клаша. — Разве старые поймут? Им бы вылежать свое да процедур побольше отхватить — вся забота. А нам жить надо, робить. Никто за нас нашего не сделает. Успевай, Елена прекрасная, отдыхать, пока в больнице. По мне так лучший отдых — это лежать. Я и в отпуске только и знаю, что лежу. Девкам моим все по горам лазить да спускаться. И меня тянут: «Спустимся с горки, поглядим, что там!» А для чего спускаться-то, говорю им. Мне и отсюда все видно.
Долго еще слышится надоевший до тошноты шелест Клашиного голоса, а Лена, устав от прошедшего дня и от бесконечных разговоров, думает об одном — как бы скорее уснуть, отключиться от опостылевшей больничной жизни.
Спустя несколько дней она пришла на последний врачебный прием. Доктор, пожилая, худенькая и низкорослая женщина, закончив осмотр, заговорила не подходившим к ее облику басовитым, прокуренным голосом, а ее карие глаза, неестественно увеличенные толстыми линзами очков, смотрели ласково.
— Препараты на вас действуют удивительно, — сказала она и повторила: — Удивительно! Очень пришлись организму. А вы сомневались. Теперь вам осталось только улыбнуться по поводу собственного неверия и… немножечко помочь самой себе. Как бы вам получше объяснить? Отвлечься от всего обыденного. Понимаете? Например, влюбиться. Самым обыкновенным образом. Ваше настроение должно быть хорошим. Это сильнее всяких лекарств. Ну, как? — Она смотрела внимательно, с едва заметной задоринкой во взгляде и слегка наклонив голову. — Влюбимся?