Груздев отошел в сторону, потом повернулся, посмотрел пристально и проговорил раздумчиво, как бы про себя:

— Осталось немного, да и не слишком мало. Как говорят, начать да кончить… Я думаю, сладим. Не впервой.

— Конечно, сладим, Илья Петрович! Были бы блоки и бетон.

— Будут, Елена Андреевна, будут. Ну, счастливого отдыха! — Груздев протянул крепкую руку и добавил: — Гляди, чтобы твоя Катя в полынью не шлепнулась.

Он ушел, неторопливо, по-хозяйски ступая по рыхлой наледи, чуть склонив голову, не глядя вперед и, как решила Лена, — занятый своими многими думами.

А думал Груздев в эти минуты об одном: о вечной молодости жизни, не своей — она давным-давно ушла, и только воспоминания остались о ней, пусть ясные, как утро погожего дня, ничуть не затуманенные временем, — а именно о вечной молодости.

Как в прежние годы, так и сегодня все прибывает и прибывает в жизнь юная поросль. Только вчера гомонили под окнами мальчишки и девчонки, а глядишь, они уже — юноши, девушки; серьезно задумываются о самостоятельных путях-дорогах. А как по ним пойдут — твердо ступая и смело глядя вперед, преодолевая препятствия, которых хоть отбавляй, или — робко, неуверенно, пасуя перед трудностями, уступая им? Ведь только подумать, сколько надо набить шишек на лбу, прежде чем все станет ясно и все просто, а если и не станет, то потом, с годами, способнее будет преодолевать все неожиданности и невзгоды. И, конечно, тем способнее, чем яснее цель и крепче вера в свое призвание.

Никто другой, кроме тех, кто видел смену многих лет и зим и научился хоть бы сколько-нибудь понимать жизнь, не может наставить на верный путь таких, как Лена и Катя Кудрявцева.

Груздев вспомнил о скором приезде жены. Вот и она всю себя отдала юному поколению — детворе. Но детство детством, а школа трудовой, самостоятельной жизни — совсем другое дело.