— Знаю, — коротко ответил Журавлев, — эти места я знаю.
Оттолкнув себя от перил, он побрел вперед, и сержант нехотя пошел за ним...
Утром выходил он из вагона на полустанке, проходил мимо платформы, где под навесом из серого гофрированного железа стояли молочные бидоны, приготовленные к погрузке. Потом поезд уходил и увозил с собой весь шум, и становилось слышно, как поют птицы и как гудят на шоссе телеграфные столбы.
На шоссе он шел до раздорожья, потом сворачивая на мягкую проселочную дорогу, ведущую на холм. Идти было хорошо, легко — не то что сейчас. От полей тянуло горьковатой свежестью, дымом далеких пастушеских костров.
С холма открывался вид на Нежданное. Дом, в котором жила Аня, был еле виден — он был окружен деревьями, и крыша у него была тоже зеленая. Только некрасивая бревенчатая башенка над вторым этажом была хорошо заметна отовсюду.
Улица, на которой стоял этот дом, почему-то называлась Центральной, хотя она была вовсе не в центре поселка. Однажды Журавлев сказал об этом Ане, и Аня ответила: «Для тебя ведь она все равно самая центральная, — ну вот и хорошо». Она улыбнулась и сняла пушинку с рукава его пиджака. Когда Аня улыбалась, у нее был такой вид, как будто она знает что-то такое, чего не знает никто...
Тут к нему подошел сержант и сказал:
— Товарищ лейтенант, с Кротовым из восьмой что-то, упал и вроде не дышит.
В хвосте колонны бойцы сгрудились вокруг лежащего Кротова из восьмой роты. Кротов лежал на спине, глаза были открыты, левая рука откинута на землю. Пальцы медленно сжимались и разжимались, оставляя ровные бороздки в дорожной пыли...
Вскоре батальон двинулся дальше.
Было уже жарко, парило.
Навстречу все чаще попадались войска — они шли к району боя. Еще не уставшая пехота шла строем, и по выправке и одежде бойцов видно было, что идут они совсем недавно.
С неуклонной неторопливостью двигалась тяжелая артиллерия, гусеничные трактора грузно плыли по пыльной дороге, чадили выхлопные трубы, трепещущими волнами исходило тепло от радиаторов. Шли колонны автомашин с прицепленными легкими пушками на резиновом ходу, эти пушки, как игрушечные, подпрыгивали на колдобинах и уносились вдаль, и за ними клубились облака рыжеватой пыли, жирной, долго висящей в душном, неподвижном воздухе.