Но они стояли рядом под большой белой березой, и Аня считала молнии, слегка взмахивая правой рукой при каждом ударе грома, словно дирижируя небесным оркестром.

Сквозь легкую влажную ткань он чувствовал тепло ее плеча, и ему хотелось стоять так и никуда не уходить отсюда.

Он плотнее придвинулся к ней, и она замолчала, перестала считать молнии.

— Тебе не холодно, Аня? — спросил он, и его голос показался ему хриплым и звучащим как бы издалека.

— Нет, совсем не холодно, — ответила она.

Они молча стояли рядом, а потом Аня сказала:

— А ведь дождь-то прошел.

Тогда он увидел, что дождь действительно прошел.

— Может быть, опять пойдет, — сказал он с тайной надеждой, — постоим пока.

Они опять стояли молча.

— Нет, все-таки надо идти, дождя-то давно уж нет, — промолвила Аня.

— Сейчас нет, а может опять пойти.

— Ты не хочешь, значит, идти со мной? — Она отступила от него и сделала притворно-обиженное лицо.

Он заглянул в ее серые глаза, они словно выцвели слегка. Она отвела взгляд от него.

— Не смотри так, — сказала она, — а то я убегу от тебя.

— Ну и убегай.

— И убегу. — Она дернула его за волосы, сказала: — Не догнать! — и побежала по зеленой лесной дорожке...

В этот миг к нему подошел сержант и сказал:

— Товарищ лейтенант, как с питаньем на привале будем устраиваться?

Дорога была избита, разрыта, завалена обломками. Деревья по сторонам были расщеплены, обезображены, все чаще виднелись обугленные остовы танков, разбитые автомашины, орудия с задранными в небо стволами. Там и сям лежали в поле трупы — еще в сапогах.

Когда с поворота шоссе показался полустанок, Журавлев не сразу узнал знакомое место. От пристанционного дома остались одни трубы, навеса над платформой не было и в помине. Рельсы были сняты, а под насыпью, колесами вверх, беспомощный, как черепаха, перевернутая на спину, лежал маневровый маленький паровоз.