Порфирий помолчал, глядя в темное окно, за которым начавшийся ветер качал безлистые ветви черемухи. Где-то в створке окна отыскалась незаклеенная щель, и ветер, проникая в нее, шевелил страницы оставленного на столе календаря.

Зимы бы хорошей, что ли, принес этот ветер, большого бы снегу, — пробормотал Порфирий. И повернулся к Лизе: — Стрелять, говоришь? Не бабье это дело, хотя стрелять и нехитро. — Он помолчал. — Ну, а если так хочешь — научу. А только главное не в этом, чтобы стрелять тебе.

Живу, словно ни на что я вовсе негожая.

Иногда себя и придержать до времени надо — и руки и волю свою.

Я-то ведь очень терпеливая, — сказала Лиза.

Ну и потерпи еще. Пока Терешин дела не даст. У нас сейчас так: он только может.

Подожду…

Прошло много времени в полном молчании. Только по-прежнему с легким шорохом сталкивались за окном ветви черемухи и еще тише шелестели на столе страницы раскрытой книжки. Вдруг Лиза приподнялась, обхватила руками колени.

Порфиша, — очень тихо сказала она, словно зная, что Порфирий не спит, — нейдет Борис у меня из ума. И слова, что сказала мне сегодня Степанида Кузьмовна. Подкинула сына я Василевым — значит, тогда уже отказалась от него. И потом всюду повторяла, даже на суде клялась на Евангелии — убила. Значит, и второй раз я от него опять отказалась. Так мать ли я ему теперь и в самом деле?

Порфирий тоже приподнялся, притянул ее к себе.

И я от тебя в сердце своем сколько раз отказывался. А вот ты все же со мной. Будет и сын твой с нами. Лиза, я ведь тебе это сказал уже. Чего же ты все сомневаешься?

Лиза откинулась на подушку. Ей стало сразу легко и спокойно. Порфирий сильный, он может все. Хорошо, что он так сказал. Раз он сказал — сделает. И хорошо, что она теперь не одна и есть рядом с нею надежная, крепкая рука мужа.