Самовара у нее не было, сырые дрова горели плохо, она досадливо вздыхала, то и дело заставляя Басенку ворошить в плите кочережкой. Лебедеву страшно хотелось есть. В ожидании, когда закипит чайник, он сидел, дописывая прокламацию, а левой рукой отламывал и засовывал в рот куски черного хлеба, нарезанного для него хозяйкой. В кармане пальто лежало колечко сухой копченой колбасы, но Лебедев его берег для полноты удовольствия, на заедку, к чаю.

Лебедев мог здесь не оставаться — эта квартира предназначалась только для встречи. Но Фаина Егоровна уговорила:

— Поужинайте, а тогда и пойдете. Куда же вы натощак да в этакую худую погоду? Не то и до утра перебудьте.

И Лебедев подумал, что, пожалуй, и в самом деле ему лучше пробыть у Фаины Егоровны до рассвета. Красноярск он знает лишь приблизительно, квартира, на которой будет жить постоянно, совсем в другом конце города, в Николаевке, за железной дорогой. Впотьмах, чего доброго, быстро и не отыщешь. А для конспиратора нет ничего хуже, как ходить по городу неуверенно.

Закончив прокламацию, Лебедев перечитал ее. Хороша, но длинна. Если бы можно было отпечатать ее в типографии — все в меру; а так, для размножения от руки, надо резать по меньшей мере наполовину. Он помял кончик носа, соображая, как лучше сделать: пройтись по всему тексту или просто выкинуть некоторые абзацы, и взялся за перо. Сокращать — так сокращать как следует: выбрасывать только ненужное, второстепенное.

Лебедев увлеченно марал и переписывал до тех пор, пока не уложил свои самые важные мысли в заданный себе размер прокламации. Черновые наброски он понес жечь на кухню.

Фаина Егоровна взглянула на него виновато: от чайника поднимался еще только легкий парок. Девочка с кочережкой в руке сидела на скамейке, свесив худые длинные ножки, и сонно глядела на желтое пламя, слабо мерцающее в круглых отверстиях топочной дверцы.