В маленькой каморке подвального этажа жандармского управления, куда привели Лебедева, стоял пронизывающий, влажный холод, свойственный всем каменным подвалам. На полу местами блестели лужицы натекшей со стен воды. С железных балок, на которых держались своды подвала, тоже капала вода. Окон в камере не было вовсе, и свет давала маленькая электрическая лампочка, ввернутая в патрон высоко, под самым потолком.

Ложась спать на жесткую и пахнущую плесенью койку, Лебедев съеживался в комок и поверх рыжего суконного одеяла набрасывал пальто. А когда вставал, вынужден был не только натягивать на плечи пальто, но еще и укутываться одеялом, как шалью.

Пошли уже вторые сутки с тех пор, как Лебедева привели сюда, а никто к нему или за ним не являлся. Только дежурный жандарм входил и молча ставил на стол кружку горячей воды и рядом с нею клал ломоть черного хлеба. В разговоры он не вступал.

Разрезанная рука у Лебедева болела невыносимо. Видимо, в рану набился песок.

Чтобы согреть коченеющие ноги, Лебедев все время постукивал ими одна о другую. Он никогда не досадовал на себя — и теперь был тоже совершенно спокоен. Попался — это верно, но чтобы очень уж глупо — сказать нельзя. А из всякой ошибки извлекаются полезные уроки. Да и безусловный ли еще это провал? Лебедев любил играть в шахматы, но он никогда не сдавался, потеряв в начале игры даже важную фигуру. «Да, я потерял очень много, — в таких случаях думал он, — но у меня есть пешки. И мои пешки должны заставить противника потерять короля». И очень часто точными ходами выигрывал затем партию. Да, он попался. Но считать это провалом пока еще рано. Просто осложнилось положение. И, значит, надо хорошенько собрать всего себя: волю, внимание и даже мускулы…