Перед этим доводом, непреодолимым, как могильная плита, Анна Васильевна смолкла. Что она могла возразить? Антонина, должно быть, права. Все же она высказала свое желание поговорить с главбухом — он ее работу понимал.

— Не выводите вы, Косова, главбуха из нормы. Видите, человек едва ходит, за сердце держится. Говорить с администрацией ваше право, конечно. Директор, кстати, сказал: «Если она — вы то есть — заявление подавать не захочет, проводи ее ко мне». Вы можете с ним не соглашаться, можете на него даже жаловаться, но я лично панику бить вам не советую.

Анна Васильевна вернулась к себе в бухгалтерию, написала заявление и тут же отнесла его в кадры. Было это две недели назад.

А налево пошли трое — главбух Яков Моисеевич Зускин, бухгалтер Людмила Харитонова и счетовод Лелька Морковкина. Людмила, обстоятельная и спокойная, никогда не спешила, а рыжая Лелька, или Лелька-Морковка, всегда торопилась, опаздывала и бежала. Сейчас ей стоило больших усилий идти рядом с попутчиками. Но день был особенный, и было жалко Якова Моисеевича: старик совсем расхандрился, факт. Лелька слушала вполуха его сетования да участливое поддакивание Харитоновой, а сама жадно обдумывала свои дела.

«Хорошо, если Юрка уже сбегал за Алькой в садик. А если Юрка заигрался и забыл? Что лучше — искать Юрку по дворам или самой бежать за Алькой? Обед сделаю пребыстренько: поджарить котлеты, сварить макароны — одна минута. Кажется, Вениямин не играет сегодня. А вдруг играет? Играет или не играет? Забыла… Склероз! Факт — не успею выгладить ему белую рубашку. Пять вечеров в неделю требует он чистую рубашку. Ужас, как потеет на работе. А еще говорят: «Подумаешь, работа — в трубу трубить!», потрубили бы сами… Вот будет бенц, если не приготовлю рубашку!»

Муж терзал Лельку двумя страстями — требованьем чистых рубашек и ревностью. Рубашки она проклинала, а ревность — приветствовала. Ревность овевала ветром романтики ее до жути повседневную жизнь. Лелька вспоминала директора. Она обязательно расскажет Венчику про его сиропный взгляд… И как потом… когда они пили чай, директор положил руку на спинку ее стула и шепнул ей в самое ухо: «Налейте мне чаю — из ваших ручек он слаще…» Нет, не так. «В ваших ручках чай превращается в вино…» Или, может, так: «Ваш чай пьянит меня, когда я смотрю на вас». Ага, неплохо придумано!