— Алло! Рожнова? Шавров говорит. Слушай, Тоня, ты Косову из бухгалтерии знаешь? С девятьсот седьмого года она. Как ее находишь? Неактивная? Слышите, Яков Моисеевич, неактивная ваша Косова. Ну, ладно, ладно, зайди ко мне, Рожнова, есть разговор. Минут через десяток. Все.

Яков Моисеевич поднялся. Ему очень хотелось положить руку на грудь, болело сердце. Но он удержался.

— Да, Яков Моисеевич, ваше заявление я прочитал. Сейчас мы с Рожновой обговорим. Хочется пойти вам навстречу, но и о делах, конечно, забывать нельзя.

Это было заявление о дополнительном отпуске без сохранения содержания. Яков Моисеевич давно ждал решения.

«Ах, как нехорошо, как скверно, — думал главбух, спускаясь по лестнице, — стар я стал, совсем стар».

А навстречу ему уже шла Рожнова, одергивая джемпер, поднимающийся на толстых боках.

Анна Васильевна пришла домой, села на стул и долго сидела не двигаясь, ни о чем не думая. Потом ей захотелось картошки с зеленым луком. Она с утра ничего не ела. И торт не могла есть — разнервничалась.

Анна Васильевна сняла парадное платье, надела халатик и пошла на кухню. На кухне было пусто. Она обрадовалась: говорить ей не хотелось. Анна Васильевна поела, выпила чаю, вымыла посуду. Думала заштопать чулки или почитать газету, но так захотела спать, что едва стало силы постель приготовить.

Она легла на свою старую кровать с растянутой сеткой, погасила свет, устроилась поудобнее на правом боку и, сладко вздохнув, закрыла глаза. В голову полезла всякая мелочь, как всегда перед сном. Не забудет ли Лелька-Морковка переделать счет на оплату приклада… Что-то тянет из кухни горелым, всегда эта толстуха начадит в квартире… А где же ее носовой платок? Нет его в сумке — потеряла, должно быть, жалко… Интересно, ревновал ли сегодня Лельку Вениямин за опоздание? Завтра расскажет — целый роман…