Говорят, если бы Нью-Йорк не продувался сильным и ветрами с океана, то в нем невозможно было бы жить от загрязненного воздуха. Возможно, это преувеличение, но то, что океан продувает сквозняками все эти дарьяльские ущелья авеню и стритов – бесспорный факт. Иногда это приятный, освежающий ветерок, а иногда холодный, пронизывающий, сковывающий человека и скукоживающий его противный ветер. В этот поздний час, когда мы присоединились к толпящимся около входа в дискотеку людям, дул именно такой декабрьский сквозняк.

Скованность – страшное дело. Где-то я вычитал, что будто бы если бы не скованность от декабрьского холода, то декабристы на Сенатской площади вели бы себя по-другому: активнее, энергичнее, решительнее.

Мы тоже теперь как-то скукожились на зябком ветру и в бездействии. Профессор, оставив нас, пошел и попытался вступить в переговоры со «стеганым» парнем, но ничего определенного не добился,

– Есть смысл подождать полчаса. Может быть, пропустят, а может, нет.

– От чего это зависит?

– Невозможно понять.

– Не сунуть ли ему бумажку в руку?

– Я предлагал. Не берет.

– Как же так? В Америке, где все покупается и все продается… Может, мало предлагали?

– Ну, не сто же долларов ему давать.

– А если ему сказать, что вот, мол, писатель.… из Москвы…

– Это у вас прошло бы в каком-нибудь областном городе, а здесь не пройдет.

Так мы и стояли на резком ветру, ежились, кукожились, и будущее наше было не обеспечено. Время от времени подъезжала длинная породистая машина, выходили из нее дамы и господа, и веревочное ограждение размыкалось перед ними, и таинственные недра дискотеки поглощали их. Там-то небось тепло. Еще и выпить дадут.

Время от времени подпархивала стайка молодых девушек (три-четыре), и их тоже беспрепятственно пропускали.

– Эти-то чем лучше нас? Пигалицы…