– Что? Сдать оружие? Никогда! Рабочие безбоя не выпустят берданки из своих рук.

– Авантюра!

– Трусы!

– Долой ренегатов!

– Да здравствует революция!

– К черту соглашателей!

– В бой!

– Товарищи, внимание! Товарищи, спокойствие! Выдержка! Надо же быть серьезными... Тихо! Да замолчите же! Черт знает, взрослые люди, а не умеют себя вести!

– Долой трусов! Пусть трусы идут во дворец к наместнику!

– Рабочие оружия не выдадут!

– Замолчите же... Дайте говорить оратору!

– Это капитуляция перед жандармами!

– Опомнитесь! Тише! Тише, товарищи, надо спокойно и серьезно обсудить вопрос!

– Никаких обсуждений! И без того ясно! К оружию, и все! Довольно!

– Да здравствует гражданская война!

Неизвестно, как долго продолжались бы все эти споры, если бы у места, предназначенного для ораторов, внезапно не появился человек с бледным, худым лицом и горящими глазами. Его рука простерлась к собранию. Он выждал, когда затих шум, и затем громко произнес:

– Стало известно, товарищи, что сюда направляется казачья сотня. Готовы ли мы к бою, к обороне?

Все сидели и молчали. Собрание было смущено этим неожиданным известием.

– Прошу высказаться, – сказал председатель.

Минутная пауза прошла бесконечно долго.

– Ну как же быть? Выдавать оружие или встречать с боем?

Кто-то сказал:

– В бой!

– Сдать оружие, – послышался голос.

– Никаких капитуляций! Умрем, но оружия не сложим!

– Правильно! – раздались голоса.

– Тут нам хотят доказать бессмысленность вооруженного восстания рабочих, – продолжал человек. – Я спрашиваю у тех, кто стоит за повиновение начальству: – может быть, вы прикажете и революцию отменить? Может быть, лучше пойти на поклон к наместнику и раскаяться в своих грехах? Он простит нас и великодушно отпустит по домам... Согласны? Пусть тысячи рабочих томятся в тюрьмах, пусть полиция производит ночные налеты на рабочие кварталы, пусть все Закавказье, вся Россия задыхается под кровавой пятой жандармерии, пусть дети рабочих пухнут от голода и матери плачут по угнанным на каторгу сыновьям!