— Да, знаете ли, такого кофе, как у вас… — неизменно начинала служащая, разрезая пополам поджаристый калач и густо намазывая его маслом. — Нужна культура, чтоб подать такой кофе.

Вслед за маслом на калач посыпалась соль, потом обе стороны складывались вместе и подносились ко рту, в то время как перед гостьей ставилась чашка с густыми сливками на коричневом фоне мокко.

Нэпманши косились на спецдаму завистливо. Тайна этой кофейной культуры щемила их самолюбие. Они уставляли по утрам стол икрой, ветчиной, редиской, паштетом, пирожками, маслинами, всяким сдобным печеньем. Но все это меркло, не возбуждало аппетита, казалось мещанским перед белоснежной сервировкой спецдамы и перед ее кофе, к которому подавалось одно только масло, калачи и соль.

— Не думайте, что наша власть этого не понимает, — улыбнулась хозяйка, — что бы там ни говорили, а хорошее всем правится. Возьмите воспитание детей. Они могут сколько угодно ругать Европу, но, как только доходит до дела, Европа у них на первом месте. Как бы назвали нас, грешных, если бы мы осмелились послать своих детей учиться за границу? А знаете ли, душечка, что такой-то (взгляд по сторонам, понижение голоса, губы складываются сердечком и приближаются к уху соседки)… воспитывает своего сына в колледже?

— Да что вы! Какой позор! — служащая Наркомпроса всплескивает руками.

— Ничего не позор, а наоборот, очень умно. А такой-то (новый шепот) обоих детей держит в Германии, а такой-то — в Швейцарии, а такой-то… Ну, право же, это лучше, чем растить подобное ужасное, ужасное чудовище, лишенное малейшего воспитания. Посмотрите, как он отвратителен. Витенька, Витенька, иди сюда, голубчик, мы по тебе соскучились!

IV

Мальчик с вымазанными в глине коленями, растрепанный, гогоча беспричинно, медленно подошел к балкону. За ним прибежали щеголеватые, модно одетые, чистенькие дети нэпманш и хозяйки: девочки в узких вязаных платьицах, с вышитыми кармашками — подарок belle soeur из Парижа, мальчики в белых полотняных костюмах из частного магазина на Петровке.