— Рано утром ко мне явятся за переводом, — предъявила я наспех выдуманную причину.

— Совсем… рано?

В его вопросе мне привиделось беспокойство: кто смеет являться ко мне на рассвете?

— Забежит курьер по дороге в издательство. Как обычно.

— А что вы перевели, если не тайна?

— Чарльза Диккенса! — бухнула я. Хотя Диккенс был известен от корки до корки на всех языках. И в дополнительных переводах уже не нуждался.

— Это мой любимый писатель, — сказал он. — Очень любимый… Пишет про детей. А значит, и про собак, которых дети так любят.

Я не сомневалась, что слово «любовь» так или иначе в наших разговорах начнет присутствовать.

Собачницы меж тем нагнетали:

— Оперироваться у него — одно наслаждение. Легли бы с удовольствием сами. А уж какой человек… Таких больше нет! Можно верить каждому его слову.

Я верила не только его словам, но даже его намекам.

Он предписал Виктории и дома еще неделю «полеживать». Но когда впервые после работы зашел к нам, чтобы проведать, она не по-королевски сорвалась со своего ложа, забыв про боль и незажившую рану. Поднялась на задние лапы, которые теперь именовались ногами, и дотянулась до его губ.

Мне это было не очень приятно, потому что он до моих губ еще не пытался дотягиваться.

По-русски он разъяснил ей, что так поступать рана не позволяет. Он-то рад бы позволить, но… Тогда она стала ждать его посещений, не покидая своего раздольного ложа.

Зато после уже окрепшая Виктория загодя, предваряя его появление, оккупировала прихожую и рассматривала себя в зеркале. Я доверяла часам, а Виктория своему чутью. Удивительно, но это всегда совпадало.

— Очень тронут, что вы меня ждете, — всякий раз благодарил он.

Хоть я лично до звонка не появлялась в прихожей и дверь в очумелом нетерпении не скребла. Он, однако, не сомневался, что я тоже ждала. «Потому что и сам торопился!» Тайное все отчетливей для меня становилось явным.