Господин Бержере бросился к девушке, но от толчка в бок отлетел к стене дома.

Вы бьете женщину, — крикнул Бержере, задыхаясь.

Она — коммунистка!

Она — человек!

Человек? Пьер, вот еще один коммунист.

Я не коммунист, — хотел сказать Бержере, но не успел, потеряв сознание.

Вот так штука, профессор. Господин Бержере вернулся. На этот раз надолго.

Дон Кихот уличных сражений, а?

Господин Бержере лежал на санитарных носилках. Кусочек стекла пенсне засел в коже надбровной дуги, и круглые, большие, бледно-голубые глаза безразлично глядели в потолок. Санитары раздели его и положили на операционный стол. Обнаженное мясо синими клочками свисало с плеч, со спины.

— Неплохо сделано, — сказал профессор после осмотра. Но кости целы. Кто его так отделал, Луи?

Ассистент засучил рукава своей рубашки. В розовую кожу были вдавлены треугольные коричневые шрамы.

— Похоже?

— То же самое, мальчик. Кастеты. Фирма?

— Полковник де ля Рокк, профессор.

— Вот как. Но Бержере вылечится, как и вы.

— Да. Но вылечат ли эти побои господина Бержере?

Пава и древо

Анна Власьевна кружевничала шестьдесят пятый год. Плотно обхватив сухонькими морщинистыми пальцами коклюшку, она ловко перекидывала нитку от булавки к булавке, выплетала оборку для наволочки — самое пустое плетение. Двумя парами коклюшек водила по кутузу, по кружевной подушке Анна Власьевна. В молодые годы вертела она по триста пар коклюшек — самая знаменитая кружевница Северного края. Давно уже не плетет Анна Власьевна сердечки и опахальца, оплет и воронью лапку, стежные денежки и решетки канфарные — все, чем славится вологодское кружево: сцепное, фонтанное, сколичное…