В ней было сказано, что фрезеровщица Казакова вызвала стахановца-фрезеровщика Игнатова соревноваться на лучшую работу. Лена прикрепила газету кнопками к шкафчику с инструментами, обвела заметку синим карандашом. Игнатов улыбался, принимая смену. На инструментальный шкафчик Лена постлала белую клеенку. После одной смены, когда Казакова дала 500 процентов нормы, рабочие поставили на шкафчик большой букет цветов, из дома Лена принесла метелку, зеркало. — Хозяйка, — говорил Павел Иванович, почтительно похлопывая Лену по плечу. Горлов косился на станок Лены: чистюля. Работала три года, все чисто было, а теперь вдруг — грязно. Клеенку белую постлала, — А как же — смеялась Лена — не дома.

Ну что, — сказала Паня Шпагина, — ругала Игнатова, а теперь сама за ним тянешься?

Дура, — ответила Лена, открыла сундук, достала открытые туфли. Туфли цвета беж были куплены давно, но одевать их как-то не было охоты.

— Буду носить на работу, — сказала Лена удивленным подругам.

Петька! Ты сколько сделал?

— Сразу шесть деталей двумя фрезами. 1400 процентов. Шутка?

Можно больше.

Ну?

Вот так поставить, — можно восемь деталей сразу делать.

Теперь уже Игнатов дожидался с нетерпением конца смены.

— Сколько? — Спросила Лена, покусывая мизинец.

— Две тысячи, сто процентов, товарищ Казакова, — ответил технический директор завода. — Ни одной отметки ниже «хорошо».

Игнатов в восхищении тряс за плечи сменщицу.

Маникюр сломала, вот как спешила, — сказала Лена.

Лена сходила с трибуны заводского митинга. Технический директор потянул ее за рукав.

Сколько вам лет, товарищ Казакова?

Двадцать два.

Молодец! Глаза блестят! А волосы? — Чистое золото. Красавица, красавица… Поздравляю.

Вторая рапсодия Листа

В городе не было своего сумасшедшего.